Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Майская ночь или Утопленница

    IV. ПАРУБКИ ГУЛЯЮТ



     Одна только хата светилась еще в конце улицы.  Это  жилище
головы.  Голова  уже  давно  окончил свой ужин и, без сомнения,
давно бы уже заснул; но у него был в это время гость,  винокур,
присланный   строить  винокурню  помещиком,  имевшим  небольшой
участок земли между вольными козаками. Под  самым  покутом,  на
почетном месте, сидел гость -- низенький, толстенький человечек
с  маленькими,  вечно  смеющимися глазками, в которых, кажется,
написано  было  то  удовольствие,  с  каким   курил   он   свою
коротенькую  люльку,  поминутно сплевывая и придавливая пальцем
вылезавший из нее превращенный в золу табак. Облака дыма быстро
разрастались над ним, одевая его в сизый туман. Казалось, будто
широкая труба с какой-нибудь винокурни, наскуча сидеть на своей
крыше, задумала прогуляться и чинно уселась за  столом  в  хате
головы.  Под  носом торчали у него коротенькие и густые усы; но
они так неясно мелькали сквозь табачную атмосферу, что казались
мышью, которую винокур поймал и держал во рту  своем,  подрывая
монополию  амбарного  кота.  Голова,  как хозяин, сидел в одной
только рубашке и полотняных шароварах. Орлиный  глаз  его,  как
вечереющее солнце, начинал мало-помалу жмуриться и меркнуть. На
конце   стола   курил   люльку   один  из  сельских  десятских,
составлявших команду головы, сидевший из почтения к  хозяину  в
свитке.
     --  Скоро  же вы думаете, -- сказал голова, оборотившись к
винокуру и кладя крест на зевнувший рот свой, -- поставить вашу
винокурню?
     -- Когда бог поможет, то сею осенью, может, и закурим.  На
покров,  бьюсь  об  заклад,  что пан голова будет писать ногами
немецкие крендели по дороге.
     По произнесении сих слов глазки винокура  пропали;  вместо
их   протянулись   лучи  до  самых  ушей;  все  туловище  стало
колебаться от смеха,  и  веселые  губы  оставили  на  мгновение
дымившуюся люльку.
     -- Дай бог, -- сказал голова, выразив на лице своем что-то
подобное  улыбке.  --  Теперь еще, слава богу, винниц развелось
немного. А вот в старое  время,  когда  провожал  я  царицу  по
Переяславской дороге, еще покойный Безбородько...
     --  Ну, сват, вспомнил время! Тогда от Кременчуга до самых
Домен не насчитывали и двух винниц. А теперь... Слышал  ли  ты,
что повыдумали проклятые немцы? Скоро, говорят, будут курить не
дровами,  как  все  честные  христиане,  а  каким-то чертовским
паром. -- Говоря эти слова, винокур  в  размышлении  глядел  на
стол  и  на расставленные на нем руки свои. -- Как это паром --
ей-богу, не знаю!
     -- Что за дурни, прости  господи,  эти  немцы!  --  сказал
голова.  -- Я бы батогом их, собачьих детей! Слышанное ли дело,
чтобы паром можно было кипятить что! Поэтому ложку борщу нельзя
поднести ко рту, не изжаривши губ, вместо молодого поросенка...
     -- И ты, сват, -- отозвалась сидевшая на лежанке, поджавши
под себя ноги, свояченица, -- будешь все это время жить  у  нас
без жены?
     --  А  для  чего  она мне? Другое дело, если бы что доброе
было.
     -- Будто не хороша? -- спросил голова,  устремив  на  него
глаз свой.
     --  Куды  тебе  хороша! Стара як бис. Харя вся в морщинах,
будто выпорожненный кошелек. -- И низенькое  строение  винокура
расшаталось снова от громкого смеха.
     В   это   время  что-то  стало  шарить  за  дверью;  дверь
растворилась, и мужик, не снимая шапки, ступил за порог и стал,
как будто в раздумье, посреди хаты, разинувши рот  и  оглядывая
потолок. Это был знакомец наш, Каленик.
     --  Вот я и домой пришел! -- говорил он, садясь на лавку у
дверей и не обращая никакого  внимания  на  присутствующих.  --
Вишь,  как растянул вражий сын, сатана, дорогу! Идешь, идешь, и
конца нет! Ноги как будто переломал кто-нибудь. Достань-ка там,
баба, тулуп, подостлать мне. На печь к тебе не приду,  ей-богу,
не  приду:  ноги болят! Достань его, там он лежит, близ покута;
гляди только, не опрокинь горшка с тертым табаком. Или нет,  не
тронь,  не тронь! Ты, может быть, пьяна сегодня... Пусть, уже я
сам достану.
     Каленик приподнялся немного, но неодолимая сила  приковала
его к скамейке.
     --  За это люблю, -- сказал голова, -- пришел в чужую хату
и распоряжается, как дома! Выпроводить его подобру-поздорову!..
     -- Оставь, сват, отдохнуть! -- сказал  винокур,  удерживая
его за руку. -- Это полезный человек; побольше такого народу --
и винница наша славно бы пошла...
     Однако  ж  не добродушие вынудило эти слова. Винокур верил
всем приметам, и  тотчас  прогнать  человека,  уже  севшего  на
лавку, значило у него накликать беду.
     -- Что-то как старость придет!.. -- ворчал Каленик, ложась
на лавку.  -- Добро бы, еще сказать, пьян; так нет же, не пьян.
Ейбогу, не пьян! Что мне  лгать!  Я  готов  объявить  это  хоть
самому голове. Что мне голова? Чтоб он издохнул, собачий сын! Я
плюю на него! Чтоб его, одноглазого черта, возом переехало! Что
он обливает людей на морозе...
     --  Эге!  влезла свинья в хату, да и лапы сует на стол, --
сказал голова, гневно подымаясь с своего места; но в это  время
увесистый  камень,  разбивши  окно  вдребезги,  полетел ему под
ноги. Голова остановился. -- Если бы я  знал,  --  говорил  он,
подымая  камень,  --  какой  это висельник швырнул, я бы выучил
его, как кидаться! Экие проказы! -- продолжал он,  рассматривая
его  на  руке  пылающим  взглядом.  --  Чтобы он подавился этим
камнем...
     -- Стой, стой! Боже  тебя  сохрани,  сват!  --  подхватил,
побледневши,  винокур. -- Боже сохрани тебя, и на том и на этом
свете, поблагословить кого-нибудь такою побранкою!
     -- Вот нашелся заступник! Пусть он пропадет!..
     -- И не думай, сват! Ты не знаешь, верно, что случилось  с
покойною тещею моей?
     -- С тещей?
     --   Да,   с   тещей.   Вечером,  немного,  может,  раньше
теперешнего, уселись вечерять: покойная теща,  покойный  тесть,
да  наймыт,  да наймычка, да детей штук с пятеро. Теща отсыпала
немного галушек из большого казана в миску, чтобы не  так  были
горячи.  После  работ все проголодались и не хотели ждать, пока
простынут. Вздевши на длинные деревянные спички галушки, начали
есть. Вдруг откуда ни возьмись человек, -- какого он роду,  бог
его  знает,  --  просит  и  его  допустить  к  трапезе.  Как не
накормить голодного человека! Дали и ему спичку.  Только  гость
упрятывает галушки, как корова сено. Покамест те съели по одной
и  опустили  спички  за  другими,  дно было гладко, как панский
помост. Теща насыпала еще; думает, гость наелся и будет убирать
меньше. Ничего не бывало. Еще лучше  стал  уплетать!  и  другую
выпорожнил!  "А чтоб ты подавился этими галушками!" -- подумала
голодная теща; как вдруг тот поперхнулся  и  упал.  Кинулись  к
нему -- и дух вон. Удавился.
     -- Так ему, обжоре проклятому, и нужно! -- сказал голова.
     --  Так  бы, да не так вышло: с того времени покою не было
теще. Чуть только ночь, мертвец  и  тащится.  Сядет  верхом  на
трубу, проклятый, и галушку держит в зубах. Днем все покойно, и
слуху  нет  про  него; а только станет примеркать -- погляди на
крышу, уже и оседлал, собачий сын, трубу.
     -- И галушка в зубах?
     -- И галушка в зубах.
     -- Чудно, сват! Я слыхал что-то похожее еще  за  покойницу
царицу...
     Тут голова остановился. Под окном послышался шум и топанье
танцующих.   Сперва   тихо   звукнули  струны  бандуры,  к  ним
присоединился  голос.  Струны  загремели   сильнее;   несколько
голосов стали подтягивать, и песня зашумела вихрем:

     Хлопцы, слыхали ли вы?
     Наши ль головы не крепки!
     У кривого головы
     В  голове  расселись  крепки.
     Набей, бондарь, голову
     Ты стальными  обручами!
     Вспрысни, бондарь, голову
     Батогами, батогами!

     Голова наш сед и крив
     Стар, как бес, а что за дурень!
     Прихотлив и похотлив: жмется к девкам...
     Дурень, дурень!
     И тебе лезть к парубкам!
     Тебя б нужно в домовину!
     По усам до по  шеям!
     За чуприну! за чуприну!
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта