Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Ночь перед Рождеством

 Толпы колядующих, парубки особо, девушки особо, спешили из
одной улицы в другую. Но кузнец шел и  ничего  не  видал  и  не
участвовал в тех веселостях, которые когда-то любил более всех.
     Черт между тем не на шутку разнежился у Солохи: целовал ее
руку с  такими  ужимками,  как  заседатель у поповны, брался за
сердце, охал и сказал напрямик,  что  если  она  не  согласится
удовлетворить  его  страсти  и,  как  водится, наградить, то он
готов на все: кинется в воду, а душу отправит  прямо  в  пекло.
Солоха  была  не  так  жестока,  притом  же черт, как известно,
действовал с нею заодно. Она таки любила видеть волочившуюся за
собою толпу и редко бывала без компании; этот вечер, однако  ж,
думала  провесть  одна,  потому что все именитые обитатели села
званы были на кутью к дьяку. Но все пошло  иначе:  черт  только
что  представил  свое  требование,  как  вдруг послышался голос
дюжего головы. Солоха побежала отворить дверь, а проворный черт
влез в лежавший мешок.
     Голова, стряхнув с своих капелюх снег  и  выпивши  из  рук
Солохи  чарку водки, рассказал, что он не пошел к дьяку, потому
что поднялась метель; а увидевши свет в  ее  хате,  завернул  к
ней, в намерении провесть вечер с нею.
     Не успел голова это сказать, как в дверь послышался стук и
голос дьяка.
     --  Спрячь  меня  куда-нибудь, -- шептал голова. -- Мне не
хочется теперь встретиться с дьяком.
     Солома думала долго, куда спрятать такого плотного  гостя;
наконец  выбрала  самый болыпой мешок с углем; уголь высыпала в
кадку, и дюжий голова влез с усами, с головою и с капелюхами  в
мешок.
     Дьяк вошел, покряхтывая и потирая руки, и рассказал, что у
него не  был  никто и что он сердечно рад этому случаю погулять
немного у нее и не испугался  метели,  Тут  он  подошел  к  ней
ближе,   кашлянул,   усмехнулся,   дотронулся  своими  длинными
пальцами ее обнаженной полной руки и произнес с таким видом,  в
котором выказывалось и лукавство, и самодовольствие:
     --  А  что  это у вас, великолепная Солоха? -- И, сказавши
это, отскочил он несколько назад.
     -- Как что? Рука, Осип Никифорович! -- отвечала Солоха.
     -- Гм! рука! хе! хе! хе! --  произнес  сердечно  довольный
своим началом дьяк и прошелся по комнате.
     --  А  это  что  у вас, дражайшая Солоха? -- произнес он с
таким же видом, приступив к ней снова и схватив ее слегка рукою
за шею, и таким же порядком отскочив назад.
     -- Будто не видите, Осип Никифорович! -- отвечала  Солоха.
-- Шея, а на шее монисто.
     --  Гм!  на  шее  монисто!  хе!  хе!  хе!  -- И дьяк снова
прошелся по комнате, потирая руки.
     -- А это что у вас, несравненная Солоха?.. --  Неизвестно,
к чему бы теперь притронулся дьяк своими длинными пальцами, как
вдруг послышался в дверь стук и голос козака Чуба.
     --  Ах,  боже  мой,  стороннее  лицо! -- закричал в испуге
дьяк. -- Что теперь, если застанут особу моего звания?.. Дойдет
до отца Кондрата!..
     Но опасения дьяка были другого рода: он боялся более того,
чтобы не узнала его половина, которая и без того страшною рукою
своею сделала из его толстой косы самую узенькую.
     -- Ради бога, добродетельная Солоха, -- говорил он,  дрожа
всем  телом.  --  Ваша  доброта, как говорит писание Луки глава
трина... трин... Стучатся, ей-богу, стучатся! Ох, спрячьте меня
куданибудь!
     Солоха высыпала уголь в  кадку  из  другого  мешка,  и  не
слишком  объемистый  телом дьяк влез в него и сел на самое дно,
так что сверх его можно было насыпать еще с полмешка угля.
     -- Здравствуй, Солоха! -- сказал, входя в  хату,  Чуб.  --
Ты,  может  быть, не ожидала меня, а? правда, не ожидала? может
быть, я помешал?.. -- продолжал  Чуб,  показав  на  лице  своем
веселую  и значительную мину, которая заранее давала знать, что
неповоротливая голова  его  трудилась  и  готовилась  отпустить
какуюнибудь  колкую  и  затейливую шутку. -- Может быть, вы тут
забавлялись с кем-нибудь?.. может быть, ты кого-нибудь спрятала
уже,  а?  --  И,  восхищенный  таким  своим   замечанием,   Чуб
засмеялся,  внутренно торжествуя, что он один только пользуется
благосклонностью Солохи.  --  Ну,  Солоха,  дай  теперь  выпить
водки.  Я  думаю,  у  меня горло замерзло от проклятого морозу.
Послал же бог такую  ночь  перед  рождеством!  Как  схватилась,
слышишь,  Солоха,  как  схватилась...  эк  окостенели  руки: не
расстегну кожуха! как схватилась вьюга...
     -- Отвори! --  раздался  на  улице  голос,  сопровождаемый
толчком в дверь.
     -- Стучит кто-то, -- сказал остановившийся Чуб.
     -- Отвори! -- закричали сильнее прежнего.
     --  Это кузнец! -- произнес, схватясь за капелюхи, Чуб. --
Слышишь, Солоха, куда хочешь девай меня; я ни за что  на  свете
не   захочу  показаться  этому  выродку  проклятому,  чтоб  ему
набежало, дьявольскому сыну, под обоими  глазами  по  пузырю  в
копну величиною!
     Солоха,   испугавшись   сама,  металась  как  угорелая  и,
позабывшись, дала знак Чубу лезть в тот самый мешок, в  котором
сидел  уже  дьяк.  Бедный  дьяк  не смел даже изъявить кашлем и
кряхтением боли, когда сел ему почти на голову тяжелый мужик  и
поместил  свои  намерзнувшие на морозе сапоги по обеим сторонам
его висков.
     Кузнец вошел, не говоря ни слова, не снимая шапки, и почти
повалился на лавку. Заметно, что он был весьма не в духе.
     В то самое время, когда Солоха  затворила  за  ним  дверь,
кто-то  постучался  снова.  Это  был козак Свербыгуз. Этого уже
нельзя было спрятать в мешок, потому что и мешка такого  нельзя
было  найти.  Он  был  погрузнее  телом  самого головы и повыше
ростом Чубова кума. И потому Солоха вывела его в огород,  чтобы
выслушать от него все то, что он хотел ей объявить.
     Кузнец рассеянно оглядывал углы своей хаты, вслушиваясь по
временам  в  далеко  разносившиеся  песни  колядующих;  наконец
остановил глаза на мешках: "Зачем тут лежат эти мешки? их давно
бы пора убрать отсюда. Через эту глупую любовь я одурел совсем.
Завтра праздник, а в  хате  до  сих  пор  лежит  всякая  дрянь.
Отнести их в кузницу!"
     Тут кузнец присел к огромным мешкам, перевязал их крепче и
готовился  взвалить  себе  на  плечи.  Но заметно было, что его
мысли гуляли бог знает где, иначе он бы  услышал,  как  зашипел
Чуб,  когда  волоса  на  голове его прикрутила завязавшая мешок
веревка, и дюжий голова начал было икать довольно явственно.
     -- Неужели не выбьется из ума моего эта  негодная  Оксана?
--  говорил кузнец, -- не хочу думать о ней; а все думается, и,
как нарочно, о ней одной  только.  Отчего  это  так,  что  дума
против  воли  лезет  в  голову? Кой черт, мешки стали как будто
тяжелее прежнего! Тут, верно, положено  еще  что-нибудь,  кроме
угля.  Дурень я! и позабыл, что теперь мне все кажется тяжелее.
Прежде, бывало, я мог согнуть и разогнуть в одной  руке  медный
пятак  и  лошадиную подкову; а теперь мешков с углем не подыму.
Скоро буду от ветра валиться. Нет, -- вскричал он,  помолчав  и
ободрившись,  --  что  я  за  баба!  Не дам никому смеяться над
собою! Хоть десять таких мешков, все подыму. -- И бодро взвалил
себе на плеча мешки, которых не понесли бы два дюжих  человека.
--  Взять  и  этот,  -- продолжал он, подымая маленький, на дне
которого лежал, свернувшись, черт. -- Тут, кажется,  я  положил
струмент свой. -- Сказав это, он вышел вон из хаты, насвистывая
песню:
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта