Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Тарас Бульба

 В это время, показалось ему, мелькнул пред ним какой-то странный  образ
человеческого лица. Думая, что это было простое обаяние сна, которое  сейчас
же рассеется, он открыл больше  глаза  свои  и  увидел,  что  к  нему  точно
наклонилось какое-то изможденное, высохшее лицо и смотрело прямо ему в  очи.
Длинные и черные,  как  уголь,  волосы,  неприбранные,  растрепанные,  лезли
из-под темного, наброшенного на голову покрывала. И странный блеск  взгляда,
и мертвенная смуглота  лица,  выступавшего  резкими  чертами,  заставили  бы
скорее подумать, что это был призрак. Он схватился невольно рукой за  пищаль
и произнес почти судорожно:
     - Кто ты? Коли дух нечистый, сгинь с глаз; коли  живой  человек,  не  в
пору завел шутку, - убью с одного прицела!
     В ответ на это привидение приставало палец к губам и, казалось,  молило
о молчании. Он опустил руку и стал взглядываться  в  него  внимательней.  По
длинным волосам, шее и полуобнаженной смуглой груди распознал он женщину. Но
она была не здешняя  уроженка.  Все  лицо  было  смугло,  изнурено  недугом;
широкие скулы выступали сильно над  опавшими  под  ними  щеками;  узкие  очи
подымались дугообразным разрезом кверху, и чем более он всматривался в черты
ее, тем более находил в них  что-то  знакомое.  Наконец  он  не  вытерпел  и
спросил:
     - Скажи, кто  ты?  Мне  кажется,  как  будто  я  знал  тебя  или  видел
где-нибудь?
     - Два года назад тому в Киеве.
     - Два года назад... в Киеве... - повторил  Андрий,  стараясь  перебрать
все, что уцелело в его памяти от прежней бурсацкой жизни. Он  посмотрел  еще
раз на нее пристально и вдруг вскрикнул во весь голос:
     - Ты - татарка! служанка панночки, воеводиной дочки!..
     - Чшш! - произнесла татарка, сложив с умоляющим видом руки, дрожа  всем
телом и оборотя в то же время голову назад, чтобы видеть,  не  проснулся  ли
кто-нибудь от такого сильного вскрика, произведенного Андрием.
     -  Скажи,  скажи,  отчего,  как  ты  здесь?  -  говорил  Андрий,  почти
задыхаясь, шепотом, прерывавшимся всякую минуту от внутреннего  волнения.  -
Где панночка? жива ли еще она?
     - Она тут, в городе.
     - В городе? - произнес он, едва опять не вскрикнувши,  и  почувствовал,
что вся кровь вдруг прихлынула к сердцу. - Отчего ж она в городе?
     - Оттого, что сам старый пан в городе. Он уже полтора  года  как  сидит
воеводой в Дубне.
     - Что ж, она  замужем?  Да  говори  же,  какая  ты  странная!  что  она
теперь?..
     - Она другой день ничего не ела.
     - Как?..
     - Ни у кого из городских жителей нет уже давно куска хлеба,  все  давно
едят одну землю.
     Андрий остолбенел.
     - Панночка видала тебя с городского  валу  вместе  с  запорожцами.  Она
сказала мне: "Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне;
а не помнит - чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи,  моей  матери,  потому
что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я  прежде,  а  она
после меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него  также  есть  старая
мать, - чтоб ради ее дал хлеба!"
     Много всяких чувств пробудилось и вспыхнуло в молодой груди козака.
     - Но как же ты здесь? Как ты пришла?
     - Подземным ходом.
     - Разве есть подземный ход?
     - Есть.
     - Где?
     - Ты не выдашь, рыцарь?
     - Клянусь крестом святым!
     - Спустясь в яр и перейдя проток, там, где тростник.
     - И выходит в самый город?
     - Прямо к городскому монастырю.
     - Идем, идем сейчас!
     - Но, ради Христа и святой Марии, кусок хлеба!
     - Хорошо, будет. Стой здесь, возле воза, или, лучше,  ложись  на  него:
тебя никто не увидит, все спят; я сейчас ворочусь.
     И он отошел к возам, где хранились запасы,  принадлежавшие  их  куреню.
Сердце его билось. Все минувшее, все, что было заглушено нынешними козацкими
биваками, суровой бранною  жизнью,  -  все  всплыло  разом  на  поверхность,
потопивши, в свою очередь, настоящее. Опять  вынырнула  перед  ним,  как  из
темной  морской  пучины,  гордая  женщина.  Вновь  сверкнули  в  его  памяти
прекрасные руки, очи, смеющиеся уста, густые темно-ореховые волосы,  курчаво
распавшиеся по грудям, и все упругие, в согласном сочетанье созданные  члены
девического стана. Нет,  они  не  погасли,  не  исчезли  в  груди  его,  они
посторонились только, чтобы дать на время простор другим могучим  движеньям;
но часто,  часто  смущался  ими  глубокий  сон  молодого  козака,  и  часто,
проснувшись, лежал он без сна на одре, не умея истолковать тому причины.
     Он шел, а биение сердца становилось сильнее, сильнее при  одной  мысли,
что увидит ее  опять,  и  дрожали  молодые  колени.  Пришедши  к  возам,  он
совершенно позабыл, зачем пришел: поднес  руку  ко  лбу  и  долго  тер  его,
стараясь  припомнить,  что  ему  нужно  делать.  Наконец   вздрогнул,   весь
исполнился испуга: ему вдруг пришло на мысль, что она умирает от голода.  Он
бросился к возу и схватил несколько больших черных хлебов себе под руку,  но
подумал тут же, не будет ли эта  пища,  годная  для  дюжего,  неприхотливого
запорожца, груба и неприлична ее нежному  сложению.  Тут  вспомнил  он,  что
вчера кошевой попрекал  кашеваров  за  то,  что  сварили  за  один  раз  всю
гречневую муку на саламату, тогда как бы ее стало  на  добрых  три  раза.  В
полной уверенности, что он найдет вдоволь саламаты  в  казанах,  он  вытащил
отцовский походный казанок и с ним отправился к кашевару их куреня, спавшему
у двух десятиведерных кабанов, под которыми еще теплилась зола. Заглянувши в
них, он изумился, видя, что оба пусты. Нужно было нечеловеческих сил,  чтобы
все это съесть, тем более что в их курене  считалось  меньше  людей,  чем  в
других. Он заглянул в казаны других куреней - нигде ничего. Поневоле  пришла
ему в голову поговорка: "Запорожцы как дети:коли мало - съедят, коли много -
тоже ничего не оставят". Что делать? Был, однако  же,  где-то,  кажется,  на
возу отцовского полка,  мешок  с  белым  хлебом,  который  нашли,  ограбивши
монастырскую пекарню. Он прямо подошел к отцовскому возу, но на возу уже его
не было: Остап взял его себе под головы  и,  растянувшись  возле  на  земле,
храпел на все поле. Андрий схватил мешок одной рукой и дернул его вдруг так,
что голова Остапа увала на землю, а он сам  вскочил  впросонках  и,  сидя  с
закрытыми глазами, закричал что было мочи: "Держите, держите  чертова  ляха!
да ловите коня, коня ловите!" - "Замолчи, я тебя убью!" - закричал в  испуге
Андрий, замахнувшись на него мешком. Но Остап и без того  уже  не  продолжал
речи, присмирел и пустил такой храп, что от  дыхания  шевелилась  трава,  на
которой он лежал. Андрий робко оглянулся на все стороны,  чтобы  узнать,  не
пробудил ли кого-нибудь из козаков сонный бред Остапа. Одна чубатая  голова,
точно, приподнялась в ближнем курене и, поведя очами, скоро опустилась опять
на землю. Переждав минуты две, он наконец отправился с своею ношею.  Татарка
лежала, едва дыша.
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта