Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Тарас Бульба

 При виде сих поражающих  свидетельств  голода  Андрий  не  вытерпел  не
спросить татарку:
     - Неужели они, однако ж, совсем не нашли,  чем  пробавить  жизнь?  Если
человеку приходит последняя  крайность,  тогда,  делать  нечего,  он  должен
питаться тем, чем дотоле брезговал; он может питаться теми тварями,  которые
запрещены законом, все может тогда пойти в снедь.
     - Все переели, - сказала татарка, - всю скотину. Ни коня, ни собаки, ни
даже мыши не найдешь во всем городе. У нас  в  городе  никогда  не  водилось
никаких запасов, все привозилось из деревень.
     - Но как же вы, умирая такою лютою смертью, все еще  думаете  оборонить
город?
     - Да, может быть, воевода и сдал бы, но вчера утром полковник,  который
в Буджаках, пустил в город ястреба с запиской, чтобы не отдавали города; что
он идет на выручку с полком, да ожидает только другого полковника, чтоб идти
обоим вместе. И теперь всякую минуту ждут их... Но вот мы пришли к дому.
     Андрий уже издали видел дом,  непохожий  на  другие  и,  как  казалось,
строенный каким-нибудь архитектором итальянским. Он был сложен  из  красивых
тонких кирпичей в два этажа. Окна нижнего  этажа  были  заключены  в  высоко
выдавшиеся гранитные карнизы; верхний этаж состоял весь из  небольших  арок,
образовавших галерею; между ними видны были решетки с гербами. На углах дома
тоже были гербы. Наружная широкая лестница из крашеных кирпичей выходила  на
самую площадь. Внизу лестницы сидело по одному часовому, которые картинно  и
симметрически держались одной рукой за стоявшие около них алебарды, а другою
подпирали  наклоненные  свои  головы,  и,  казалось,  таким  образом,  более
походили на изваяния, чем на живые существа. Они не спали и не дремали,  но,
казалось, были нечувствительны ко всему: они не обратили  даже  внимания  на
то, кто всходил по лестнице. На верху лестницы они нашли  богато  убранного,
всего с ног до головы вооруженного воина, державшего в руке молитвенник.  Он
было возвел на них истомленные очи, но татарка сказала ему одно слово, и  он
опустил их вновь в открытые страницы своего  молитвенника.  Они  вступили  в
первую комнату, довольно просторную, служившую приемною или просто переднею.
Она была наполнена вся сидевшими  в  разных  положениях  у  стен  солдатами,
слугами, псарями, виночерпиями и прочей дворней, необходимою  для  показания
сана польского вельможи как военного, так и владельца собственных поместьев.
Слышен был чад погаснувшей свечи. Две другие еще  горели  в  двух  огромных,
почти в рост человека, подсвечниках, стоявших посередине, несмотря на то что
уже давно в решетчатое широкое окно глядело утро. Андрий уже было хотел идти
прямо в  широкую  дубовую  дверь,  украшенную  гербом  и  множеством  резных
украшений, но татарка дернула его за  рукав  и  указала  маленькую  дверь  в
боковой стене. Этою вышли они в коридор и потом в комнату, которую он  начал
внимательно рассматривать. Свет,  проходивший  сквозь  щель  ставня,  тронул
кое-что: малиновый занавес, позолоченный карниз и живопись на  стене.  Здесь
татарка указала Андрию остаться, отворила дверь в другую комнату, из которой
блеснул свет  огня.  Он  услышал  шепот  и  тихий  голос,  от  которого  все
потряслось у него. Он  видел  сквозь  растворившуюся  дверь,  как  мелькнула
быстро стройная женская фигура  с  длинною  роскошною  косою,  упадавшею  на
поднятую кверху руку. Татарка возвратилась и сказала, чтобы он взошел. Он не
помнил, как взошел и как затворилась за ним  дверь.  В  комнате  горели  две
свечи; лампада теплилась перед образом; под ним  стоял  высокий  столик,  по
обычаю католическому,  со  ступеньками  для  преклонения  коленей  во  время
молитвы. Но не того искали глаза его.  Он  повернулся  в  другую  сторону  и
увидел  женщину,  казалось,  застывшую  и  окаменевшую  в  каком-то  быстром
движении. Казалось, как будто вся фигура ее хотела броситься к нему и  вдруг
остановилась. И он остался также изумленным пред нею. Не такою воображал  он
ее видеть: это была не она, не та, которую он знал прежде; ничего не было  в
ней похожего на ту, но вдвое прекраснее и  чудеснее  была  она  теперь,  чем
прежде. Тогда было в ней что-то неоконченное, недовершенное, теперь это было
произведение,  которому  художник  дал  последний  удар   кисти.   Та   была
прелестная,  ветреная  девушка;  эта  была  красавица  -  женщина  во   всей
развившейся красе своей. Полное чувство выражалося в ее поднятых глазах,  не
отрывки, не намеки на чувство, но все чувство. Еще слезы  не  успели  в  них
высохнуть и облекли их блистающею влагою, проходившею  душу.  Грудь,  шея  и
плечи  заключились  в  те  прекрасные  границы,  которые  назначены   вполне
развившейся красоте; волосы, которые прежде разносились легкими  кудрями  по
лицу ее, теперь обратились в  густую  роскошную  косу,  часть  которой  была
подобрана, а часть разбросалась по всей  длине  руки  и  тонкими,  длинными,
прекрасно согнутыми волосами  упадала  на  грудь.  Казалось,  все  до  одной
изменились черты ее. Напрасно силился он в них отыскать хотя  одну  из  тех,
которые носились в его памяти, - ни одной! Как ни велика была ее  бледность,
но она не помрачила чудесной красы ее; напротив, казалось, как будто придала
ей что-то стремительное, неотразимо победоносное. И ощутил  Андрий  в  своей
душе благоговейную боязнь и стал неподвижен перед нею. Она, казалось,  также
была поражена видом козака, представшего во всей  красе  и  силе  юношеского
мужества, который, казалось,  и  в  самой  неподвижности  своих  членов  уже
обличал развязную вольность движений; ясною  твердостью  сверкал  глаз  его,
смелою  дугою  выгнулась  бархатная  бровь,  загорелые  щеки  блистали  всею
яркостью девственного огня, и как шелк, лоснился молодой черный ус.
     - Нет, я не в силах ничем возблагодарить тебя, великодушный  рыцарь,  -
сказала она, и весь колебался серебряный звук ее голоса. -  Один  бог  может
возблагодарить тебя; не мне, слабой женщине...
     Она потупила свои очи; прекрасными снежными полукружьями надвинулись на
них  веки,  окраенные  длинными,  как  стрелы,  ресницами.  Наклонилося  все
чудесное лицо ее, и тонкий румянец оттенил его снизу. Ничего не умел сказать
на это Андрий. Он хотел бы выговорить все, что ни есть на душе, - выговорить
его так же горячо, как оно было на душе, - и не мог. Почувствовал он  что-то
заградившее ему уста: звук отнялся у слова; почувствовал  он,  что  не  ему,
воспитанному в бурсе и в бранной кочевой жизни, отвечать на  такие  речи,  и
вознегодовал на свою козацкую натуру.
     В это время вошла в комнату татарка. Она уже  успела  нарезать  ломтями
принесенный рыцарем хлеб, несла его на золотом блюде и поставила перед своею
панною. Красавица взглянула на нее, на хлеб и возвела  очи  на  Андрия  -  и
много было в очах тех. Сей умиленный взор, выказавший изнеможенье и бессилье
выразить обнявшие ее чувства, был более доступен Андрию, чем все  речи.  Его
душе вдруг стало легко; казалось, все развязалось у него. Душевные  движенья
и чувства, которые дотоле как будто кто-то удерживал  тяжкою  уздою,  теперь
почувствовали  себя  освобожденными,  на  воле  и  уже  хотели  излиться   в
неукротимые  потоки  слов,  как  вдруг  красавица,  оборотясь   к   татарке,
беспокойно спросила:
     - А мать? Ты отнесла ей?
     - Она спит.
     - А отцу?
     - Отнесла. Он сказал, что придет сам благодарить рыцаря.
     Она взяла хлеб и поднесла  его  ко  рту.  С  неизъяснимым  наслаждением
глядел Андрий, как она ломала его блистающими пальцами своими и ела; и вдруг
вспомнил о бесновавшемся от голода,  который  испустил  дух  в  глазах  его,
проглотивши кусок хлеба. Он побледнел и, схватив ее за руку, закричал:
     - Довольно! не ешь больше! Ты так долго не ела, тебе хлеб будет  теперь
ядовит,
     И она опустила тут же свою руку, положила хлеб на блюдо и, как покорный
ребенок, смотрела ему в очи. И пусть бы выразило чье-нибудь слово...  но  не
властны выразить ни резец, ни  кисть,  ни  высоко-могучее  слово  того,  что
видится иной раз во взорах девы,  ниже'  того  умиленного  чувства,  которым
объемлется глядящий в такие взоры девы.
     - Царица! - вскрикнул Андрий, полный и сердечных, и душевных, и  всяких
избытков. - Что тебе нужно? чего ты хочешь? прикажи мне!  Задай  мне  службу
самую невозможную, какая только есть на свете,  -  я  побегу  исполнять  ее!
Скажи мне сделать то, чего не в силах сделать ни один человек, - я сделаю, я
погублю себя. Погублю, погублю! и погубить себя  для  тебя,  клянусь  святым
крестом, мне так сладко... но не в силах сказать того! У  меня  три  хутора,
половина табунов отцовских - мои, все, что принесла отцу мать моя, что  даже
от него скрывает она, - все мое. Такого ни у кого нет теперь у козаков наших
оружия, как у меня: за одну рукоять моей сабли дают мне лучший табун  и  три
тысячи овец. И от всего этого откажусь, кину, брошу,  сожгу,  затоплю,  если
только ты вымолвишь одно слово  или  хотя  только  шевельнешь  своею  тонкою
черною бровью! Но знаю, что, может быть, несу глупые  речи,  и  некстати,  и
нейдет все это сюда, что не мне, проведшему жизнь в бурсе  и  на  Запорожье,
говорить так, как в обычае говорить там, где бывают короли, князья и все что
ни есть лучшего в вельможном рыцарстве. Вижу, что  ты  иное  творенье  бога,
нежели все мы, и далеки пред тобою все другие боярские жены  и  дочери-девы.
Мы не годимся быть твоими рабами, только небесные ангелы могут служить тебе.
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта