Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Вий

- Что ж, - сказал он, - чего тут бояться? Человек прийти сюда не может,
а от мертвецов и выходцев из того света есть у меня молитвы такие,  что  как
прочитаю, то они меня и пальцем не  тронут.  Ничего!-  повторил  он,  махнув
рукою, - будем читать!
     Подходя к крылосу, увидел он несколько связок свечей.
     "Это хорошо, - подумал философ, - нужно осветить всю церковь так, чтобы
видно было, как днем.  Эх,  жаль,  что  во  храме  божием  не  можно  люльки
выкурить!"
     И он принялся прилепливать восковые свечи ко всем  карнизам,  налоям  и
образам, не жалея их нимало, и скоро вся церковь наполнилась светом.  Вверху
только мрак сделался как будто сильнее, и мрачные образа глядели угрюмей  из
старинных резных рам, кое-где сверкавших позолотой. Он подошел ко  гробу,  с
робостию  посмотрел  в  лицо  умершей  и  не  мог  не  зажмурить,  несколько
вздрогнувши, своих глаз.
     Такая страшная, сверкающая красота!
     Он  отворотился  и  хотел  отойти;  но  по  странному  любопытству,  по
странному поперечивающему себе чувству, не оставляющему человека особенно во
время страха, он не утерпел, уходя, не взглянуть на нее  и  потом,  ощутивши
тот же трепет, взглянул еще  раз.  В  самом  деле,  резкая  красота  усопшей
казалась страшною. Может быть, даже она  не  поразила  бы  таким  паническим
ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах  ничего  не  было
тусклого, мутного, умершего. Оно было живо, и философу казалось,  как  будто
бы она глядит на него закрытыми глазами.  Ему  даже  показалось,  как  будто
из-под ресницы правого глаза ее покатилась слеза, и когда  она  остановилась
на щеке, то он различил ясно, что это была капля крови.
     Он поспешно отошел к крылосу, развернул книгу и, чтобы  более  ободрить
себя, начал читать  самым  громким  голосом.  Голос  его  поразил  церковные
деревянные стены, давно молчаливые и оглохлые. Одиноко, без эха, сыпался  он
густым басом в совершенно мертвой тишине  и  казался  несколько  диким  даже
самому чтецу.
     "Чего бояться? - думал он между тем сам про себя. - Ведь она не встанет
из своего гроба, потому что побоится божьего слова. Пусть лежит! Да и что  я
за козак, когда бы устрашился? Ну, выпил  лишнее  -  оттого  и  показывается
страшно. А понюхать табаку: эх, добрый табак! Славный табак! Хороший табак!"
     Однако же, перелистывая каждую страницу, он посматривал искоса на гроб,
и  невольное  чувство,  казалось,  шептало  ему:  "Вот,  вот  встанет!   вот
поднимется, вот выглянет из гроба!"
     Но тишина была мертвая. Гроб стоял неподвижно. Свечи лили  целый  потоп
света. Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души людей!
     Возвыся голос, он начал петь на разные голоса, желая заглушить  остатки
боязни. Но через каждую минуту обращал глаза свои  на  гроб,  как  будто  бы
задавая невольный вопрос: "Что, если подымется, если встанет она?"
     Но гроб не шелохнулся. Хоть бы какой-нибудь  звук,  какое-нибудь  живое
существо, даже сверчок отозвался в углу! Чуть только слышался  легкий  треск
какой-нибудь отдаленной свечки или слабый, слегка хлопнувший  звук  восковой
капли, падавшей на пол.
     "Ну, если подымется?.."
     Она приподняла голову...
     Он дико взглянул и протер глаза. Но она точно уже не лежит, а  сидит  в
своем гробе. Он отвел глаза свои и опять  с  ужасом  обратил  на  гроб.  Она
встала... идет по церкви с закрытыми глазами, беспрестанно расправляя  руки,
как бы желая поймать кого-нибудь.
     Она идет прямо к нему. В страхе очертил он около себя круг.  С  усилием
начал читать молитвы и  произносить  заклинания,  которым  научил  его  один
монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов.
     Она стала почти на самой  черте;  но  видно  было,  что  не  имела  сил
переступить ее, и вся посинела, как человек,  уже  несколько  дней  умерший.
Хома не имел духа взглянуть на нее. Она была страшна. Она ударила  зубами  в
зубы и открыла мертвые глаза свои. Но, не видя ничего, с  бешенством  -  что
выразило ее задрожавшее лицо - обратилась в другую сторону  и,  распростерши
руки, обхватывала ими каждый столп и угол, стараясь  поймать  Хому.  Наконец
остановилась, погрозив пальцем, и легла в свой гроб.
     Философ все еще не мог прийти в себя и со  страхом  поглядывал  на  это
тесное жилище ведьмы. Наконец гроб  вдруг  сорвался  с  своего  места  и  со
свистом начал летать по всей церкви, крестя  во  всех  направлениях  воздух.
Философ видел его почти над головою, но вместе с тем видел, что  он  не  мог
зацепить круга, им очерченного, и усилил свои заклинания. Гроб  грянулся  на
средине церкви и остался неподвижным. Труп опять поднялся  из  него,  синий,
позеленевший.  Но  в  то  время  послышался  отдаленный  крик  петуха.  Труп
опустился в гроб и захлопнулся гробовою крышкою.
     Сердце у философа билось, и пот катился градом; но, ободренный петушьим
крюком, он дочитывал быстрее листы, которые должен был прочесть прежде.  При
первой заре пришли сменить его дьячок и седой  Явтух,  который  на  тот  раз
отправлял должность церковного старосты.
     Пришедши на  отдаленный  ночлег,  философ  долго  не  мог  заснуть,  но
усталость одолела, и он проспал до обеда. Когда он проснулся, все ночное со-
бытие казалось ему происходившим во  сне.  Ему  дали  для  подкрепления  сил
кварту горелки. За обедом он  скоро  развязался,  присовокупил  кое  к  чему
замечания и съел почти один довольно старого поросенка;  но,  однако  же,  о
своем событии в церкви он не решался говорить по какому-то безотчетному  для
него самого чувству и  на  вопросы  любопытных  отвечал:  "Да,  были  всякие
чудеса". Философ был одним из числа тех людей, которых если накормят,  то  у
них пробуждается необыкновенная филантропия. Он,  лежа  с  своей  трубкой  в
зубах,  глядел  на  всех  необыкновенно  сладкими  глазами   и   беспрерывно
поплевывал в сторону.
     После обеда философ был  совершенно  в  духе.  Он  успел  обходить  все
селение, перезнакомиться почти со всеми; из двух хат его даже выгнали;  одна
смазливая молодка хватила его порядочно лопатой по спине, когда  он  вздумал
было пощупать и полюбопытствовать, из какой материи у  нее  была  сорочка  и
плахта. Но чем более время близилось к  вечеру,  тем  задумчивее  становился
философ. За час до ужина вся почти дворня собиралась играть  в  кашу  или  в
крагли - род  кеглей,  где  вместо  шаров  употребляются  длинные  палки,  и
выигравший имел право проезжаться на другом  верхом.  Эта  игра  становилась
очень интересною для зрителей: часто погонщик,  широкий,  как  блин,  влезал
верхом на свиного пастуха,  тщедушного,  низенького,  всего  состоявшего  из
морщин. В другой раз погонщик подставлял свою спину, и Дорош,  вскочивши  на
нее, всегда говорил: "Экой здоровый бык!" У порога кухни сидели те,  которые
были посолиднее. Они глядели  чрезвычайно  сурьезно,  куря  люльки,  даже  и
тогда, когда молодежь от души смеялась какому-нибудь острому слову погонщика
или Спирида. Хома напрасно старался вмешаться в эту  игру:  какая-то  темная
мысль, как гвоздь, сидела в его голове. За вечерей сколько  ни  старался  он
развеселить себя, но страх загорался в нем вместе с тьмою, распростиравшеюся
по небу.
     - А ну, пора нам, пан  бурсак!  -  сказал  ему  знакомый  седой  козак,
подымаясь с места вместе с Дорошем. - Пойдем на работу.
     Хому опять таким же самым образом отвели в церковь; опять оставили  его
одного и заперли за ним дверь. Как только он остался  один,  робость  начала
внедряться снова в его грудь. Он опять увидел темные образа, блестящие  рамы
и знакомый черный гроб, стоявший в угрожающей тишине и  неподвижности  среди
церкви.
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта