Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Страшная месть

    II


     Тихо  светит по всему миру: то месяц показался из-за горы.
Будто дамасскою дорого'ю и белою, как снег,  кисеею  покрыл  он
гористый берег Днепра, и тень ушла еще далее в чащу сосен.
     Посереди Днепра плыл дуб. Сидят впереди два хлопца; черные
козацкие  шапки  набекрень,  и под веслами, как будто от огнива
огонь, летят брызги во все стороны.
     Отчего не поют козаки? Не говорят ни о том, как уже  ходят
по  Украйне ксендзы и перекрещивают козацкий народ в католиков;
ни о том, как два дни билась при Соленом  озере  орда.  Как  им
петь,  как говорить про лихие дела: пан их Данило призадумался,
и рукав кармазинного жупана опустился из дуба и  черпает  воду;
пани  их  Катерина тихо колышет дитя и не сводит с него очей, а
на незастланную полотном нарядную  сукню  серою  пылью  валится
вода.
     Любо глянуть с середины Днепра на высокие горы, на широкие
луга,  на  зеленые леса! Горы те -- не горы: подошвы у них нет,
внизу их как и вверху, острая вершина, и под ними  и  над  ними
высокое небо. Те леса, что стоят на холмах, не леса: то волосы,
поросшие на косматой голове лесного деда. Под нею в воде моется
борода,  и  под бородою и над волосами высокое небо. Те луга --
не луга: то  зеленый  пояс,  перепоясавший  посередине  круглое
небо,  и  в  верхней половине и в нижней половине прогуливается
месяц.
     Не глядит пан Данило по сторонам,  глядит  он  на  молодую
жену свою.
     --  Что, моя молодая жена, моя золотая Катерина, вдалася в
печаль?
     -- Я не в печаль вдалася, пан мой Данило!  Меня  устрашили
чудные  рассказы  про  колдуна.  Говорят,  что он родился таким
страшным... и никто из детей сызмала не  хотел  играть  с  ним.
Слушай,  пан  Данило,  как  страшно  говорят: что будто ему все
чудилось, что все смеются над ним.  Встретится  ли  под  темный
вечер  с каким-нибудь человеком, и ему тотчас показывалось, что
он открывает рот и выскаливает зубы. И на другой день  находили
мертвым  того  человека.  Мне  чудно, мне страшно было, когда я
слушала эти рассказы, -- говорила Катерина,  вынимая  платок  и
вытирая им лицо спавшего на руках дитяти. На платке были вышиты
ею красным шелком листья и ягоды.
     Пан  Данило ни слова и стал поглядывать на темную сторону,
где далеко из-за леса чернел земляной вал, из-за вала подымался
старый замок. Над бровями разом вырезались три  морщины;  левая
рука гладила молодецкие усы.
     --  Не  так еще страшно, что колдун, -- говорил он, -- как
страшно то, что он недобрый гость.  Что  ему  за  блажь  пришла
притащиться  сюда?  Я  слышал,  что хотят ляхи строить какую-то
крепость, чтобы перерезать нам дорогу к запорожцам.  Пусть  это
правда...  Я разметаю чертовское гнездо, если только пронесется
слух, что у него какой-нибудь притон. Я сожгу старого  колдуна,
так  что и воронам нечего будет расклевать. Однако ж, думаю, он
не без золота и всякого добра. Вот где живет этот дьявол!  Если
у  него водится золото... Мы сейчас будем плыть мимо крестов --
это кладбище! тут гниют его нечистые  деды.  Говорят,  они  все
готовы   были   себя  продать  за  денежку  сатане  с  душою  и
ободранными жупанами. Если ж  у  него  точно  есть  золото,  то
мешкать нечего теперь: не всегда на войне можно добыть...
     --  Знаю,  что  затеваешь ты. Ничего не предвещает доброго
мне встреча с ним. Но ты так тяжело дышишь, так сурово глядишь,
очи твои так угрюмо надвинулись бровями!..
     -- Молчи, баба! -- с сердцем сказал Данило. -- С вами  кто
свяжется,  сам  станет бабой. Хлопец, дай мне огня в люльку! --
Тут оборотился он к одному из гребцов, который, выколотивши  из
своей  люльки  горячую  золу,  стал  перекладывать  ее в люльку
своего пана. -- Пугает меня колдуном! -- продолжал пан  Данило.
--  Козак,  слава богу, ни чертей, ни ксендзов не боится. Много
было бы проку, если бы мы  стали  слушаться  жен.  Не  так  ли,
хлопцы? наша жена -- люлька да острая сабля!
     Катерина  замолчала,  потупивши очи в сонную воду; а ветер
дергал воду рябью, и весь Днепр серебрился, как  волчья  шерсть
середи ночи.
     Дуб  повернул и стал держаться лесистого берега. На берегу
виднелось кладбище: ветхие кресты толпились в кучку. Ни  калина
не растет меж ними, ни трава не зеленеет, только месяц греет их
с небесной вышины.
     --  Слышите ли, хлопцы, крики? Кто-то зовет нас на помощь!
-- сказал пан Данило, оборотясь к гребцам своим.
     -- Мы слышим крики, и кажется, с  той  стороны,  --  разом
сказали хлопцы, указывая на кладбище.
     Но все стихло. Лодка поворотила и стала огибать выдавшийся
берег.  Вдруг  гребцы  опустили  весла и недвижно уставили очи.
Остановился и пан Данило: страх и холод прорезался  в  козацкие
жилы.
     Крест на могиле зашатался, и тихо поднялся из нее высохший
мертвец. Борода до пояса; на пальцах когти длинные, еще длиннее
самих  пальцев. Тихо поднял он руки вверх. Лицо все задрожало у
него и покривилось. Страшную муку,  видно,  терпел  он.  "Душно
мне! душно!" -- простонал он диким, нечеловечьим голосом. Голос
его, будто нож, царапал сердце, и мертвец вдруг ушел под землю.
Зашатался  другой  крест,  и опять вышел мертвец, еще страшнее,
еще выше прежнего; весь зарос, борода по колена и  еще  длиннее
костяные  когти.  Еще  диче закричал он: "Душно мне!" -- и ушел
под землю. Пошатнулся третий крест,  поднялся  третий  мертвец.
Казалось, одни только кости поднялись высоко над землею. Борода
по  самые  пяты;  пальцы  с длинными когтями вонзились в землю.
Страшно протянул он руки вверх, как будто хотел достать месяца,
и закричал так, как будто кто-нибудь  стал  пилить  его  желтые
кости...
     Дитя,   спавшее   на   руках   у  Катерины,  вскрикнуло  и
пробудилось. Сама пани  вскрикнула.  Гребцы  пороняли  шапки  в
Днепр. Сам пан вздрогнул.
     Все  вдруг  пропало,  как  будто не бывало; однако ж долго
хлопцы не брались за весла.
     Заботливо поглядел Бурульбаш на молодую  жену,  которая  в
испуге  качала  на  руках  кричавшее дитя, прижал ее к сердцу и
поцеловал в лоб.
     -- Не пугайся, Катерина! Гляди: ничего нет! -- говорил он,
указывая по сторонам. --  Это  колдун  хочет  устрашить  людей,
чтобы  никто  не  добрался  до нечистого гнезда его. Баб только
одних он напугает этим! дай сюда на руки мне сына! --  При  сем
слове  поднял пан Данило своего сына вверх и поднес к губам. --
Что, Иван, ты  не  боишься  колдунов?  "Нет,  говори,  тятя,  я
козак".  Полно  же,  перестань  плакать! домой приедем! Приедем
домой -- мать накормит кашей,  положит  тебя  спать  в  люльку,
запоет:


     Люли, люли, люли!
     Люли, сынку, люли!
     Да вырастай, вырастай в забаву!
     Козачеству на славу,
     Вороженькам в расправу!

     Слушай, Катерина, мне кажется, что отец твой не хочет жить
в ладу  с нами. Приехал угрюмый, суровый, как будто сердится...
Ну, недоволен, зачем и приезжать. Не хотел выпить  за  козацкую
волю!  не  покачал  на  руках  дитяти!  Сперва было я ему хотел
поверить все, что лежит на сердце, да не берет что-то,  и  речь
заикнулась.  Нет,  у  него не козацкое сердце! Козацкие сердца,
когда встретятся где, как  не  выбьются  из  груди  друг  другу
навстречу!  Что, мои любые хлопцы, скоро берег? Ну, шапки я вам
дам новые. Тебе, Стецько, дам выложенную бархатом и золотом.  Я
ее  снял  вместе с головою у татарина. Весь его снаряд достался
мне; одну только его душу я выпустил на волю.  Ну,  причаливай!
Вот,  Иван,  мы  и  приехали,  а  ты  все  плачешь! Возьми его,
Катерина!
     Все вышли. Из-за горы  показалась  соломенная  кровля:  то
дедовские  хоромы  пана  Данила.  За ними еще гора, а там уже и
поле, а там хоть сто верст пройди, не сыщешь ни одного козака.
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта