Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Страшная месть

    III


     Хутор пана Данила между  двумя  горами,  в  узкой  долине,
сбегающей  к Днепру. Невысокие у него хоромы: хата на вид как и
у  простых  козаков,  и  в  ней  одна  светлица;  но  есть  где
поместиться  там  и  ему,  и  жене его, и старой прислужнице, и
десяти отборным  молодцам.  Вокруг  стен  вверху  идут  дубовые
полки.  Густо  на них стоят миски, горшки для трапезы. Есть меж
ними  и  кубки  серебряные,  и  чарки,  оправленные  в  золото,
дарственные  и  добытые  на  войне. Ниже висят дорогие мушкеты,
сабли, пищали, копья. Волею и неволею  перешли  они  от  татар,
турок  и  ляхов;  немало  зато  и  вызубрены. Глядя на них, пан
Данило как  будто  по  значкам  припоминал  свои  схватки.  Под
стеною,  внизу,  дубовые  гладкие  вытесанные лавки. Возле них,
перед  лежанкою,  висит  на  веревках,   продетых   в   кольцо,
привинченное  к  потолку,  люлька.  Во всей светлице пол гладко
убитый и смазанный глиною. На лавках спит с женою  пан  Данило.
На  лежанке старая прислужница. В люльке тешится и убаюкивается
малое дитя. На полу покотом ночуют  молодцы.  Но  козаку  лучше
спать  на  гладкой  земле при вольном небе; ему не пуховик и не
перина нужна; он мостит себе под голову свежее  сено  и  вольно
протягивается  на  траве.  Ему весело, проснувшись середи ночи,
взглянуть на высокое, засеянное звездами небо и  вздрогнуть  от
ночного   холода,   принесшего   свежесть  козацким  косточкам.
Потягиваясь и  бормоча  сквозь  сон,  закуривает  он  люльку  и
закутывается крепче в теплый кожух.
     Не  рано  проснулся  Бурульбаш после вчерашнего веселья и,
проснувшись, сел в углу на  лавке  и  начал  наточивать  новую,
вымененную  им,  турецкую  саблю;  а  пани  Катерина  принялась
вышивать золотом шелковый рушник. Вдруг вошел  Катеринин  отец,
рассержен,  нахмурен,  с заморскою люлькою в зубах, приступил к
дочке и сурово стал выспрашивать ее: что за причина  тому,  что
так поздно воротилась она домой.
     -- Про эти дела, тесть, не ее, а меня спрашивать! Не жена,
а муж  отвечает.  У  нас  уже  так  водится,  не погневайся! --
говорил Данило, не оставляя  своего  дела.  --  Может,  в  иных
неверных землях этого не бывает -- я не знаю.
     Краска   выступила  на  суровом  лице  тестя  и  очи  дико
блеснули.
     -- Кому ж, как не  отцу,  смотреть  за  своею  дочкой!  --
бормотал  он про себя. -- Ну, я тебя спрашиваю: где таскался до
поздней ночи?
     -- А вот это дело, дорогой тесть! На это я тебе скажу, что
я давно уже вышел из тех,  которых  бабы  пеленают.  Знаю,  как
сидеть  на  коне.  Умею  держать  в  руках  и саблю острую. Еще
кое-что умею... Умею никому и  ответа  не  давать  в  том,  что
делаю.
     --   Я  вижу,  Данило,  я  знаю,  ты  желаешь  ссоры!  Кто
скрывается, у того, верно, на уме недоброе дело.
     -- Думай себе что хочешь, -- сказал Данило, -- думаю  и  я
себе. Слава богу, ни в одном еще бесчестном деле не был; всегда
стоял  за  веру  православную  и  отчизну,  -- не так, как иные
бродяги таскаются бог  знает  где,  когда  православные  бьются
насмерть,  а  после  нагрянут убирать не ими засеянное жито. На
униатов даже не похожи: не заглянут в божию церковь.  Таких  бы
нужно допросить порядком, где они таскаются.
     -- Э, козак! знаешь ли ты... я плохо стреляю: всего за сто
сажен  пуля  моя  пронизывает сердце. Я и рублюсь незавидно: от
человека остаются куски мельче круп, из которых варят кашу.
     -- Я готов, --  сказал  пан  Данило,  бойко  перекрестивши
воздух саблею, как будто знал, на что ее выточил.
     --  Данило! -- закричала громко Катерина, ухвативши его за
руку и повиснув на ней. -- Вспомни, безумный, погляди, на  кого
ты  подымаешь  руку!  Батько,  твои волосы белы, как снег, а ты
разгорелся, как неразумный хлопец!
     -- Жена! -- крикнул грозно пан Данило, -- ты знаешь, я  не
люблю этого. Ведай свое бабье дело!
     Сабли  страшно  звукнули; железо рубило железо, и искрами,
будто пылью, обсыпали себя козаки. С  плачем  ушла  Катерина  в
особую  светлицу,  кинулась  в  постель и закрыла уши, чтобы не
слышать сабельных ударов. Но не так худо бились  козаки,  чтобы
можно  было заглушить их удары. Сердце ее хотело разорваться на
части. По всему ее телу слыхала она, как проходили звуки:  тук,
тук.  "Нет,  не  вытерплю, не вытерплю... Может, уже алая кровь
бьет ключом из белого тела. Может, теперь изнемогает мой милый;
а я лежу здесь!" И вся бледная,  едва  переводя  дух,  вошла  в
хату.
     Ровно  и  страшно  бились  казаки.  Ни  тот,  ни другой не
одолевает. Вот наступает Катеринин отец -- подается пан Данило.
Наступает пан Данило -- подается суровый отец, и опять наравне.
Кипят. Размахнулись... ух! сабли звенят... и, гремя, отлетели в
сторону клинки.
     -- Благодарю тебя, боже! -- сказала Катерина и  вскрикнула
снова,  когда увидела, что козаки взялись за мушкеты. Поправили
кремни, взвели курки.
     Выстрелил пан Данило -- не  попал.  Нацелился  отец...  Он
стар;  он  видит  не так зорко, как молодой, однако ж не дрожит
его рука. Выстрел загремел... Пошатнулся пан Данило. Алая кровь
выкрасила левый рукав козацкого жупана.
     -- Нет! -- закричал он, -- я не продам так дешево себя. Не
левая рука, а правая атаман. Висит у  меня  на  стене  турецкий
пистолет;  еще ни разу во всю жизнь не изменял он мне. Слезай с
стены, старый товарищ! покажи другу услугу! -- Данило  протянул
руку.
     --  Данило! -- закричала в отчаянии, схвативши его за руки
и бросившись ему в ноги, Катерина. -- Не за себя молю. Мне один
конец: та недостойная жена, которая живет  после  своего  мужа;
Днепр,  холодный Днепр будет мне могилою... Но погляди на сына,
Данило,  погляди  на  сына!  Кто  пригреет  бедное  дитя?   Кто
приголубит  его?  Кто выучит его летать на вороном коне, биться
за волю и веру, пить и гулять по-козацки?  Пропадай,  сын  мой,
пропадай!  Тебя  не  хочет  знать  отец  твой!  Гляди,  как  он
отворачивает лицо свое. О! я теперь знаю тебя! ты зверь,  а  не
человек! у тебя волчье сердце, а душа лукавой гадины. Я думала,
что  у  тебя  капля  жалости  есть,  что  в твоем каменном теле
человечье чувство горит. Безумно  же  я  обманулась.  Тебе  это
радость  принесет.  Твои  кости  станут  танцевать  в  гробе  с
веселья, когда услышат, как нечестивые звери ляхи кинут в пламя
твоего сына, когда сын твой будет кричать под ножами и окропом.
О, я знаю тебя! Ты рад бы из гроба встать  и  раздувать  шапкою
огонь, взвихрившийся под ним!
     --  Постой,  Катерина!  ступай,  мой  ненаглядный  Иван, я
поцелую тебя! Нет, дитя мое, никто не тронет волоска твоего. Ты
вырастешь на славу отчизны; как вихорь будешь ты  летать  перед
козаками,  с  бархатною  шапочкою  на голове, с острою саблею в
руке. Дай, отец, руку! Забудем бывшее между  нами.  Что  сделал
перед  тобою  неправого  -- винюсь. Что же ты не даешь руки? --
говорил Данило отцу Катерины, который стоял на одном месте,  не
выражая на лице своем ни гнева, ни примирения.
     --  Отец! -- вскричала Катерина, обняв и поцеловав его. --
Не будь неумолим, прости Данила: он не огорчит больше тебя!
     -- Для тебя только,  моя  дочь,  прощаю!  --  отвечал  он,
поцеловав   ее   и  блеснув  странно  очами.  Катерина  немного
вздрогнула: чуден показался ей  и  поцелуй,  и  странный  блеск
очей.  Она облокотилась на стол, на котором перевязывал раненую
свою руку пан Данило, передумывая, что  худо  и  не  по-козацки
сделал, просивши прощения, не будучи ни в чем виноват.
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта