Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Вий

"Хорошо же!" - подумал про  себя  философ  Хома  и  начал  почти  вслух
произносить заклятия. Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи  и
вскочил, в свою очередь, к ней  на  спину.  Старуха  мелким,  дробным  шагом
побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух  свой.  Земля  чуть
мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хотя и неполном свете.  Долины
были гладки, но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в его глазах.  Он
схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил  колотить  старуху.
Дикие вопли  издала  она;  сначала  были  они  сердиты  и  угрожающи,  потом
становились слабее, приятнее, чаще, и потом  уже  тихо,  едва  звенели,  как
тонкие  серебряные  колокольчики,  и  заронялись  ему  в  душу;  и  невольно
мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха?  "Ох,  не  могу  больше!"  -
произнесла она в изнеможении и упала на землю.
     Он стал на ноги и посмотрел ей в очи:  рассвет  загорался,  и  блестели
золотые  главы  вдали  киевских  церквей.  Перед  ним  лежала  красавица,  с
растрепанною  роскошною  косою,   с   длинными,   как   стрелы,   ресницами.
Бесчувственно отбросила она на обе  стороны  белые  нагие  руки  и  стонала,
возведя кверху очи, полные слез.
     Затрепетал, как древесный  лист,  Хома:  жалость  и  какое-то  странное
волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бежать во
весь  дух.  Дорогой  билось  беспокойно  его  сердце,  и  никак  не  мог  он
истолковать себе, что за странное, новое чувство  им  овладело.  Он  уже  не
хотел более идти на хутора и спешил в Киев, раздумывая всю  дорогу  о  таком
непонятном происшествии.
     Бурсаков почти никого не было в городе: все разбрелись по хуторам,  или
на  кондиции,  или  просто  без  всяких  кондиций,  потому  что  по  хуторам
малороссийским можно есть галушки,  сыр,  сметану  и  вареники  величиною  в
шляпу, не заплатив  гроша  денег.  Большая  разъехавшаяся  хата,  в  которой
помещалась бурса, была решительно пуста, и сколько философ ни шарил во  всех
углах и даже ощупал все дыры и западни в крыше, но нигде не отыскал ни куска
сала или, по крайней мере, старого книша, что, по обыкновению,  запрятываемо
было бурсаками.
     Однако же философ скоро сыскался, как поправить своему горю: он прошел,
посвистывая, раза три по рынку,  перемигнулся  на  самом  конце  с  какою-то
молодою вдовою в желтом очипке, продававшею ленты, ружейную дробь и  колеса,
- и был того же дня накормлен пшеничными варениками, курице ю... и,  словом,
перечесть нельзя, что у него было за столом, накрытым в  маленьком  глиняном
домике среди вишневого садика. Того  же  самого  вечера  видели  философа  в
корчме: он лежал на лавке, покуривая, по обыкновению своему, люльку,  и  при
всех бросил жиду-корчмарю ползолотой. Перед ним стояла кружка. Он глядел  на
приходивших и уходивших хладнокровно-довольными глазами и вовсе уже не думал
о своем необыкновенном происшествии.
     Между тем распространились везде слухи, что дочь одного  из  богатейших
сотников,  которого  хутор  находился  в  пятидесяти   верстах   от   Киева,
возвратилась в один день с прогулки вся избитая, едва имевшая силы  добресть
до отцовского дома, находится при смерти и  перед  смертным  часом  изъявила
желание, чтобы отходную по ней и  молитвы  в  продолжение  трех  дней  после
смерти читал один из киевских семинаристов: Хома Брут. Об этом философ узнал
от самого ректора, который нарочно призывал его в свою  комнату  и  объявил,
чтобы он без всякого отлагательства спешил в  дорогу,  что  именитый  сотник
прислал за ним нарочно людей и возок.
     Философ вздрогнул по какому-то безотчетному чувству, которого он сам не
мог растолковать себе. Темное предчувствие говорило ему, что ждет его что-то
недоброе. Сам не зная почему, объявил он напрямик, что не поедет.
     - Послушай, domine Хома!  -  сказал  ректор  (он  в  некоторых  случаях
объяснялся очень вежливо с своими подчиненными), - тебя никакой  черт  и  не
спрашивает о том, хочешь ли ты ехать или не хочешь. Я тебе скажу только  то,
что если ты еще будешь показывать свою рысь да мудрствовать, то прикажу тебя
по спине и по прочему так отстегать молодым березняком,  что  и  в  баню  не
нужно будет ходить.
     Философ,  почесывая  слегка  за  умом,  вышел,  не  говоря  ни   слова,
располагая при первом удобном случае  возложить  надежду  на  свои  ноги.  В
раздумье сходил он  с  крутой  лестницы,  приводившей  на  двор,  обсаженный
тополями, и на минуту остановился, услышавши довольно явственно голос ректо-
ра, дававшего приказания своему ключнику и еще кому-то, вероятно, одному  из
посланных за ним от сотника.
     - Благодари пана за крупу и яйца, - говорил ректор, - и скажи, что  как
только будут готовы те книги о которых он пишет, то я тотчас пришлю. Я отдал
их уже переписывать писцу. Да не забудь, мой голубе, прибавить пану, что  на
хуторе у них, я знаю, водится хорошая рыба,  и  особенно  осетрина,  то  при
случае прислал бы: здесь на базарах и нехороша и дорога. А  ты,  Явтух,  дай
молодцам по чарке горелки. Да философа привязать, а не то как раз удерет.
     "Вишь, чертов сын! - подумал про себя философ, - пронюхал,  длинноногий
вьюн!"
     Он сошел вниз и увидел кибитку, которую принял было сначала за  хлебный
овин на колесах. В самом деле, она была так же глубока, как печь, в  которой
обжигают кирпичи. Это был  обыкновенный  краковский  экипаж,  в  каком  жиды
полсотнею отправляются вместе с товарами во все города, где только слышит их
нос ярмарку. Его ожидало человек  шесть  здоровых  и  крепких  козаков,  уже
несколько пожилых. Свитки из тонкого сукна с  кистями  показывали,  что  они
принадлежали довольно значительному и богатому  владельцу.  Небольшие  рубцы
говорили, что они бывали когда-то на войне не без славы.
     "Что ж делать? Чему быть, тому не миновать!" - подумал про себя философ
и, обратившись к козакам, произнес громко:
     - Здравствуйте, братья-товарищи!
     - Будь здоров, пан философ! - отвечали некоторые из козаков.
     - Так вот это мне приходится сидеть вместе с вами? А брика  знатная!  -
продолжал он, влезая. - Тут бы только  нанять  музыкантов,  то  и  танцевать
можно.
     - Да, соразмерный экипаж! - сказал один из козаков, садясь  на  облучок
сам-друг с кучером, завязавшим голову  тряпицею  вместо  шапки,  которую  он
успел оставить в шинке. Другие пять вместе с философом полезли в  углубление
и расположились на мешках, наполненных разною закупкою, сделанною в городе.
     - Любопытно бы знать, - сказал философ, - если бы, примером, эту  брику
нагрузить каким-нибудь товаром  -  положим,  солью  или  железными  клинами:
сколько потребовалось бы тогда коней?
     - Да, - сказал, помолчав, сидевший на облучке козак, -  достаточное  бы
число потребовалось коней.
     После такого  удовлетворительного  ответа  козак  почитал  себя  вправе
молчать во всю дорогу.
     Философу чрезвычайно хотелось узнать обстоятельнее: кто таков был  этот
сотник, каков его нрав, что слышно о его дочке, которая таким необыкновенным
образом возвратилась  домой  и  находилась  при  смерти  и  которой  история
связалась теперь с его собственною, как у них и  что  делается  в  доме?  Он
обращался к ним с вопросами; но козаки, верно, были  тоже  философы,  потому
что в ответ на это молчали и курили люльки, лежа на мешках. Один  только  из
них обратился к сидевшему  на  козлах  вознице  с  коротеньким  приказанием:
"Смотри, Оверко, ты старый разиня; как будешь подъезжать  к  шинку,  что  на
Чухрайловской дороге, то не позабудь остановиться и разбудить меня и  других
молодцов, если кому  случится  заснуть".  После  этого  он  заснул  довольно
громко. Впрочем, эти наставления были совершенно напрасны, потому  что  едва
только приблизилась исполинская брика к шинку на Чухрайловской  дороге,  как
все в один голос закричали:  "Стой!"  Притом  лошади  Оверка  были  так  уже
приучены, что останавливались сами перед каждым шинком. Несмотря  на  жаркий
июльский день, все вышли  из  брики,  отправились  в  низенькую  запачканную
комнату, где жид-корчмарь с знаками радости бросился принимать своих  старых
знакомых. Жид принес под полою несколько колбас из свинины и,  положивши  на
стол, тотчас отворотился от этого запрещенного талмудом плода.  Все  уселись
вокруг стола. Глиняные кружки показались пред каждым из гостей. Философ Хома
должен был участвовать в  общей  пирушке.  И  так  как  малороссияне,  когда
подгуляют, непременно начнут целоваться  или  плакать,  то  скоро  вся  изба
наполнилась лобызаниями: "А ну, Спирид, почеломкаемся !" - "Иди сюда, Дорош,
я обниму тебя!"
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта