Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Вий

Трепет  пробежал  по  его  жилам:  пред  ним  лежала  красавица,  какая
когда-либо бывала на  земле.  Казалось,  никогда  еще  черты  лица  не  были
образованы в такой резкой и вместе гармонической красоте. Она лежала как жи-
вая. Чело, прекрасное, нежное, как снег,  как  серебро,  казалось,  мыслило;
брови - ночь среди солнечного дня, тонкие,  ровные,  горделиво  приподнялись
над закрытыми глазами, а ресницы, упавшие стрелами на щеки,  пылавшие  жаром
тайных желаний; уста - рубины, готовые усмехнуться... Но в них же, в тех  же
самых чертах, он видел что-то страшно пронзительное. Он чувствовал, что душа
его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря  веселья
и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об  угнетенном  народе.  Рубины
уст ее, казалось, прикипали кровию к самому  сердцу.  Вдруг  что-то  страшно
знакомое показалось в лице ее.
     - Ведьма! - вскрикнул он не  своим  голосом,  отвел  глаза  в  сторону,
побледнел весь и стал читать свои молитвы.
     Это была та самая ведьма, которую убил он.
     Когда солнце стало садиться, мертвую понесли в церковь.  Философ  одним
плечом своим поддерживал черный траурный гроб и чувствовал  на  плече  своем
что-то холодное, как лед. Сотник сам шел впереди, неся рукою правую  сторону
тесного дома умершей.  Церковь  деревянная,  почерневшая,  убранная  зеленым
мохом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла почти  на  краю  села.
Заметно было, что в ней давно уже не отправлялось никакого  служения.  Свечи
были зажжены почти перед каждым образом. Гроб поставили  посередине,  против
самого алтаря. Старый сотник поцеловал еще раз умершую,  повергнулся  ниц  и
вышел вместе с носильщиками вон, дав повеление хорошенько накормить философа
и после ужина проводить его в церковь. Пришедши в  кухню,  все  несшие  гроб
начали прикладывать руки  к  печке,  что  обыкновенно  делают  малороссияне,
увидевши мертвеца.
     Голод, который в это время начал чувствовать философ, заставил  его  на
несколько минут позабыть вовсе об  умершей.  Скоро  вся  дворня  мало-помалу
начала сходиться в кухню. Кухня в сотниковом доме  была  что-то  похожее  на
клуб, куда стекалось все, что ни обитало во дворе,  считая  в  это  число  и
собак, приходивших с машущими хвостами к самым дверям за костями и  помоями.
Куда бы кто ни был посылаем и по какой бы то ни было надобности,  он  всегда
прежде заходил на кухню, чтобы отдохнуть хоть минуту  на  лавке  и  выкурить
люльку. Все холостяки, жившие в доме, щеголявшие в козацких свитках,  лежали
здесь почти целый день на лавке, под лавкою, на печке -  одним  словом,  где
только можно было сыскать удобное место для  лежанья.  Притом  всякий  вечно
позабывал в кухне или шапку,  или  кнут  для  чужих  собак,  или  что-нибудь
подобное. Но самое многочисленное собрание  бывало  во  время  ужина,  когда
приходил и табунщик, успевший загнать своих лошадей  в  загон,  и  погонщик,
приводивший коров для дойки, и все те, которых в  течение  дня  нельзя  было
увидеть. За ужином болтовня овладевала  самыми  неговорливыми  языками.  Тут
обыкновенно говорилось обо всем: и о том, кто пошил себе новые  шаровары,  и
что  находится  внутри  земли,  и  кто  видел  волка.  Тут  было   множество
бонмотистов, в которых между малороссиянами нет недостатка.
     Философ уселся вместе с другими в обширный кружок  на  вольном  воздухе
перед порогом кухни. Скоро баба в красном очипке высунулась из дверей, держа
в  обеих  руках  горячий  горшок  с  галушками,  и  поставила  его   посреди
готовившихся ужинать. Каждый вынул из кармана своего деревянную ложку, иные,
за неимением, деревянную спичку. Как только  уста  стали  двигаться  немного
медленнее и волчий голод  всего  этого  собрания  немного  утишился,  многие
начали разговаривать. Разговор, натурально, должен был обратиться к умершей.
     - Правда ли, - сказал один  молодой  овчар,  который  насадил  на  свою
кожаную перевязь для люльки столько пуговиц и медных блях, что был похож  на
лавку мелкой торговки, - правда ли, что  панночка,  не  тем  будь  помянута,
зналась с нечистым?
     - Кто? панночка? - сказал Дорош, уже знакомый прежде нашему философу. -
Да она была целая ведьма! Я присягну, что ведьма!
     - Полно, полно,  Дорош!  -  сказал  другой,  который  во  время  дороги
изъявлял большую готовность утешать. - Это не наше дело; бог с  ним.  Нечего
об этом толковать.
     Но Дорош вовсе не был расположен  молчать.  Он  только  что  перед  тем
сходил в погреб вместе с ключником по какому-то нужному делу и, наклонившись
раза два к двум или трем бочкам, вышел оттуда чрезвычайно веселый и  говорил
без умолку.
     - Что ты хочешь? Чтобы я молчал? - сказал он. - Да  она  на  мне  самом
ездила! Ей-богу, ездила!
     - А что, дядько, - сказал молодой овчар с пуговицами, - можно ли узнать
по каким-нибудь приметам ведьму?
     - Нельзя, - отвечал Дорош.  -  Никак  не  узнаешь;  хоть  все  псалтыри
перечитай, то не узнаешь.
     - Можно, можно, Дорош. Не говори этого, - произнес прежний утешитель. -
Уже бог недаром дал всякому особый обычай. Люди, знающие науку, говорят, что
у ведьмы есть маленький хвостик.
     - Когда стара баба, то и ведьма, - сказал хладнокровно седой козак.
     - О, уж хороши и вы! - подхватила баба, которая подливала  в  то  время
свежих галушек в очистившийся горшок, - настоящие толстые кабаны.
     Старый козак, которого имя было Явтух, а прозвание Ковтун,  выразил  на
губах своих улыбку удовольствия, заметив, что  слова  его  задели  за  живое
старуху; а погонщик скотины пустил такой густой смех, как будто бы два быка,
ставши один против другого, замычали разом.
     Начавшийся  разговор  возбудил  непреодолимое  желание  и   любопытство
философа узнать обстоятельнее про умершую сотникову дочь.  И  потому,  желая
опять навести его на прежнюю материю, обратился к  соседу  своему  с  такими
словами:
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта