Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Иван Федорович Шпонька и его тетушка

    III. Тетушка



     Тетушка Василиса Кашпоровна в это время  имела  лет  около
пятидесяти. Замужем она никогда не была и обыкновенно говорила,
что жизнь девическая для нее дороже всего. Впрочем, сколько мне
помнится, никто и не сватал ее. Это происходило оттого, что все
мужчины  чувствовали  при ней какую-то робость и никак не имели
духу  сделать  ей  признание.  "Весьма  с  большим   характером
Василиса  Кашпоровна!"  --  говорили  женихи, и были совершенно
правы, потому что Василиса Кашпоровна хоть кого  умела  сделать
тише  травы. Пьяницу мельника, который совершенно был ни к чему
не годен, она,  собственною  своею  мужественною  рукою  дергая
каждый  день  за  чуб,  без всякого постороннего средства умела
сделать  золотом,  а  не  человеком.  Рост  она   имела   почти
исполинский,   дородность   и   силу   совершенно  соразмерную.
Казалось, что природа сделала непростительную ошибку, определив
ей носить темно-коричневый по будням капот с мелкими оборками и
красную кашемировую шаль в день светлого  воскресенья  и  своих
именин,  тогда  как  ей  более  всего  шли  бы драгунские усы и
длинные ботфорты. Зато занятия ее совершенно соответствовали ее
виду: она каталась сама на лодке, гребя веслом искуснее всякого
рыболова; стреляла дичь; стояла неотлучно над  косарями;  знала
наперечет  число  дынь  и  арбузов на баштане; брала пошлину по
пяти копеек с воза, проезжавшего через ее греблю;  взлезала  на
дерево  и  трусила  груши, била ленивых вассалов своею страшною
рукою и подносила достойным рюмку водки из той же грозной руки.
Почти в одно время она  бранилась,  красила  пряжу,  бегала  на
кухню,  делала  квас,  варила  медовое варенье и хлопотала весь
день и везде поспевала. Следствием этого было то, что маленькое
именьице Ивана Федоровича, состоявшее  из  осьмнадцати  душ  по
последней  ревизии,  процветало  в  полном смысле сего слова. К
тому ж она слишком горячо любила своего племянника и  тщательно
собирала для него копейку.
     По   приезде   домой  жизнь  Ивана  Федоровича  решительно
изменилась и пошла совершенно другою дорогою. Казалось,  натура
именно  создала  его  для управления осьмнадцатидушным имением.
Сама тетушка заметила, что он  будет  хорошим  хозяином,  хотя,
впрочем,   не  во  все  еще  отрасли  хозяйства  позволяла  ему
вмешиваться.  "Воно  ще  молода  дытына,  --  обыкновенно   она
говаривала, несмотря на то что Ивану Федоровичу было без малого
сорок лет, -- где ему все знать!"
     Однако ж он неотлучно бывал в поле при жнецах и косарях, и
это доставляло   наслаждение  неизъяснимое  его  кроткой  душе.
Единодушный взмах десятка и более блестящих кос;  шум  падающей
стройными  рядами  травы;  изредка  заливающиеся песни жниц, то
веселые,  как  встреча  гостей,  то  заунывные,  как   разлука;
спокойный,  чистый  вечер,  и  что  за  вечер! как волен и свеж
воздух! как тогда оживлено все: степь краснеет, синеет и  горит
цветами; перепелы, дрофы, чайки, кузнечики, тысячи насекомых, и
от них свист, жужжание, треск, крик и вдруг стройный хор; и все
не  молчит  ни  на  минуту.  А солнце садится и кроется. У! как
свежо и хорошо! По полю, то там, то там, раскладываются огни  и
ставят  котлы,  и  вкруг  котлов  садятся усатые косари; пар от
галушек  несется.  Сумерки  сереют...  Трудно  рассказать,  что
делалось  тогда с Иваном Федоровичем. Он забывал, присоединяясь
к косарям, отведать их галушек, которые очень  любил,  и  стоял
недвижимо  на  одном  месте,  следя  глазами пропадавшую в небе
чайку или считая копы нажитого хлеба, унизывавшие поле.
     В непродолжительном  времени  об  Иване  Федоровиче  везде
пошли речи как о великом хозяине. Тетушка не могла нарадоваться
своим племянником и никогда не упускала случая им похвастаться.
В  один  день,  --  это было уже по окончании жатвы, и именно в
конце июля, -- Василиса Кашпоровна, взявши Ивана  Федоровича  с
таинственным  видом  за  руку,  сказала,  что  она теперь хочет
поговорить с ним о деле, которое с давних пор уже ее занимает.
     -- Тебе, любезный Иван Федорович, -- так  она  начала,  --
известно,  что  в твоем хуторе осьмнадцать душ; впрочем, это по
ревизии, а без того, может, наберется больше, может,  будет  до
двадцати  четырех. Но не об этом дело. Ты знаешь тот лесок, что
за нашею левадою, и, верно, знаешь за тем же лесом широкий луг:
в нем двадцать без малого десятин; а травы столько,  что  можно
каждый  год  продавать больше чем на сто рублей, особенно если,
как говорят, в Гадяче будет конный полк.
     -- Как же-с, тетушка, знаю: трава очень хорошая.
     -- Это я сама знаю, что очень хорошая; но  знаешь  ли  ты,
что  вся  эта  земля  по-настоящему  твоя? Что ж ты так выпучил
глаза? Слушай, Иван Федорович! Ты помнишь Степана Кузьмича? Что
я говорю: помнишь! Ты тогда был таким  маленьким,  что  не  мог
выговорить  даже  его имени; куда ж! Я помню, когда приехала на
самое пущенье, перед филипповкою, и взяла было тебя на руки, то
ты чуть не испортил мне всего платья;  к  счастию,  что  успела
передать тебя мамке Матрене. Такой ты тогда был гадкий!.. Но не
об этом дело. Вся земля, которая за нашим хутором, и самое село
Хортыще  было  Степана Кузьмича. Он, надобно тебе объявить, еще
тебя не было на  свете,  как  начал  ездить  к  твоей  матушке;
правда,  в такое время, когда отца твоего не бывало дома. Но я,
однако ж, это не в укор ей говорю. Упокой господи ее  душу!  --
хотя  покойница  была всегда неправа против меня. Но не об этом
дело. Как бы то ни было,  только  Степан  Кузьмич  сделал  тебе
дарственную  запись  на  то  самое  имение,  об  котором я тебе
говорила. Но покойница твоя матушка, между нами  будь  сказано,
была  пречудного  нрава.  Сам  черт, господи прости меня за это
гадкое слово, не мог бы понять ее. Куда она дела эту запись  --
один  бог знает. Я думаю, просто, что она в руках этого старого
холостяка Григория Григорьевича Сторченка. Этой пузатой  шельме
досталось  все его имение. Я готова ставить бог знает что, если
он не утаил записи.
     -- Позвольте-с доложить, тетушка: не тот ли это Сторченко,
с которым я познакомился на станции?
     Тут Иван Федорович рассказал про свою встречу.
     -- Кто его знает! -- отвечала, немного  подумав,  тетушка.
-- Может быть, он и не негодяй. Правда, он всего только полгода
как  переехал  к  нам  жить; в такое время человека не узнаешь.
Старухато, матушка его, я слышала, очень  разумная  женщина  и,
говорят,  большая  мастерица  солить  огурцы. Ковры собственные
девки ее  умеют  отлично  хорошо  выделывать.  Но  так  как  ты
говоришь,  что  он тебя хорошо принял, то поезжай к нему! Может
быть,  старый  грешник  послушается  совести  и   отдаст,   что
принадлежит  не ему. Пожалуй, можешь поехать и в бричке, только
проклятая дитвора повыдергивала сзади все гвозди.  Нужно  будет
сказать кучеру Омельке, чтобы прибил везде получше кожу.
     --  Для  чего,  тетушка?  Я  возьму  повозку, в которой вы
ездите иногда стрелять дичь.
     Этим окончился разговор.
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта