Николай Васильевич Гоголь
Антон Павлович Чехов

Николай Васильевич
Гоголь
Произведения

Гетьман

разбудившего его, будто он хочет вставать; а между тем он еще весь в бреду и во сне, щеки
его горят, можно читать целый водопад сновидений, и утро дышит -свежестью, и лучи солнца
еще так живы и прохладны, как горный ключ. Конь сам собою ускорил шаг, угадав родимое
стойло, и только одни приветливые ветви вишен, которые перекидывались через плетень,
стеснявший узкую улицу, хлестая его по лицу, заставляли его иногда браться рукою. Но это
движение было машинально. Тогда только, когда конь остановился под воротами, он очнулся.
"Кто такой?.." Наконец ворота отворились. Остраница въехал в двор, но, к изумлению своему,
чуть не наехал на трех уланов, спящих в мундирах. Это выгнало все мечты из головы его. Он
терялся в догадках, откудова взялись польские уланы. Неужели успели уже узнать о его
приезде? И кто бы мог открыть это? Если бы, точно, узнали, то как можно в таком скором
времени совершить эту экспедицию? И где же делись его запорожцы, которые должны были еще
утром поспеть в его хутор? Всё это повергло его в такое недоумение, что он не знал, на что
решиться: ехать ли опрометью назад или остаться и узнать причину такой странности? Он был
тронут тем самым, который отпер ему ворота. Первым движением его было схватиться за саблю,
но, увидевши, что это запорожец, он опустил руку. "Но пойдемте, добродию, в светлицу: здесь
не в обычае говорить, и слишком многолюдно",-- отвечал последний. В сенях вышла старая
ключница, бывшая нянькою нашего героя, с каганцем в руках. Осмотревши с головы до ног, она
начала ворчать: "Чего вас чорт носит сюда? Всё только пугают меня. Я думала, что наш пан
приехал. Что вам нужно? Еще мало горелки выпили!" -- "Дурна баба! рассмотри хорошенько:
ведь это пан ваш". Горпина снова начала осматривать с ног до головы, наконец вскрикнула:
"Да это ты, мой голубчик! Да это ж ты, моя матусенька! Да это ж ты, мой сокол! Как ты
переменился весь! как же ты загорел! как же ты оброс! Да у тебя, я думаю, и головка не
мыта, и сорочки никто не дал переменить". Тут Горпина рыдала навзрыд и подняла такой вой,
что лай собак, который было начал стихать, удвоился. "Сумасшедшая баба! -- говорил
запорожец, отступивши и плюнувши ей прямо в глаза.-- Что сдуру ты заревела? Народ весь
разбудишь".
-- Довольно, Горпина,-- прервал Остраница. -- Вот тебе, гляди на меня! Ну, насмотрелась?
-- Насмотрелась, моя матинько родная! Как не наглядеться! Еще когда ты маленьким был,
носила я на руках тебя, и как вырастал, всё не спускала глаз, боже мой! А теперь вот опять
вижу тебя! Охо, хо! -- И старуха принялась рыдать.
-- Слушай, Горпино! -- сказал Остраница, приметив, что ключница для праздника наградила
себя порядочной кружкой водки.-- Лучше ты принеси закусить чего-нибудь и наперед подай
святой пасхи потому, что я, грешный, целый день сегодня не ел ничего, и даже не попробовал
пасхи.
-- Да ты ж вот ото и пасхи не отведывал, бедная моя головонька! Несчастная горемыка я на
этом свете! Охо, хо! -- Тут потоки слез, разрешившись, хлынули целым водопадом, и, подперши
щеку рукою, ключница снова была готова завыть, если б не увидела над собою замахнувшейся
руки запорожца.
-- Добродию! позволь кием угомонить проклятую бабу! Что это за соромный народ! Пришла ж
охота господу богу породить этакое племя! Или ему недосуг тогда был или бог знает, что ему
тогда было...
Остраница вошел между тем в светлицу и, снявши с себя кобеняк, бросился на ковер.
Дорога, голод и встречи привели его в такую усталость, что он растянулся на нем в
совершенной бесчувственности, не обращая ни на что глаз своих, а потому наше дело
представить описание светлицы, замечательной тем, что постройка ее принадлежала еще деду.
Очень замечательная достопамятность в той стране, где древностей почти не было, где брани,
вечные брани, производили жестокое опустошение и обращали в руины все то, что успевали
сделать трудолюбие и общежительность. Это была просторная, более продолговатая комната и
вместе с тем низенькая, как обыкновенно строилось в тот век. Ничто в ней не говорило о
прочности, как будто, кажется, строитель был твердо уверен, что ее существование должно
быть эфемерно; но, однако ж, поправками, приделками ветхое строение простояло около 50 лет.
Стены были очень тонки, вымазаны глиною и выбелены снаружи и внутри так ярко, что глаза
едва могли выно-сить этот блеск. Весь пол в комнате был тоже вымазан глиною, но так был
чисто выметен, что на нем можно было лечь, не опасаясь запылить платья. В углу комнаты, у
дверей, находилась огромная печь и занимала почти четверть комнаты; сторона ее, обращенная
к окнам, была покрыта белыми изразцами, на которых синею краскою были нарисованы подобия
человеческим лицам, с желтыми глазами и губами; другая сторона состояла из зеленых гладких
изразцов. Окна были невелики, круглы; матовые стекла, пропуская свет, не давали видеть
ничего происходящего на дворе. На стене висел портрет деда Остраницы, воевавшего с
знаменитым Баторием. Он был изображен почти во весь рост, в кольчуге, с парою пистолетов,
заткнутою за пояс; нижняя часть ног до колен не была только видна. Потемневшие краски едва
позволяли видеть суровое, мужественное лицо, которому жалость и всё мягкое, казалось, было
совершенно неизвестно. Над дверьми висела тоже небольшая картина, масляными красками,
Иллюстрации



© 2009 Николай Васильевич Гоголь
Биография и творчество.
Главная Биография Портреты О творчестве Произведения Иллюстрации Полезные ресурсы
IT-DON - создание сайта, продвижение сайта